Кто не спел, тот опоздал

По материалам: www.natura.peoples.ru
1999


Кто не спел, тот опоздал - Александр Градский

Александр Борисович Градский изобрел добродушное слово "журналюги". Слово "совок" тоже изобрел Александр Борисович Градский. Так по крайней мере утверждает он сам. А если он что-либо утверждает, то спорить с ним абсолютно бесполезно.

Градский - монстр рока нашей отчизны.

Я без тени иронии это говорю.

Градский действительно монстр. Не только потому, что у него - голос. И не потому, что у него - нрав.

Александр Борисович встречает меня на пороге звонким, ядреным матом. Гулким эхом он гуляет по просторам его красивой квартиры. Это не мне. Это - в телефон. Дочка Маша - нежное создание, - не обращая внимания на папины рулады, деловито шурует у плиты. Пятого марта у Градского был концерт в "Карнеги-Холл." И он до сих пор весь вибрирует при этом воспоминании. (Не "Холл", разумеется, вибрирует, а Градский. Впрочем, может, и "Холл" тоже.) Наконец с телефоном покончено, и Александр Борисович готов говорить. Он прикрывает веки. Он улыбается хищно-сладко. У него улыбка доисторического ящера.

НА ГРАНИ "ХОЛЛА"

- Как прошел концерт? Сколько народу было?

- Полно. Зал вмещает 2804 человека - он был забит. Хотя были некоторые опасения, потому что в этот же день недалеко, в Манхэттене, проходил концерт Розенбаума...

- Для вас Розенбаум - конкурент?

- Конкурент-не конкурент, но проходит же концерт. Концерт известного человека - и практически на соседней улице в центре Нью-Йорка. И у меня, и у него были опасения, что мы разорвем аудиторию. Но в результате оказалось, что аудитория у нас абсолютно разная.

- Ваши 2804 человека - это в основном русскоязычное население?

- Да, конечно. Хотя было, думаю, и человек четыреста англоязычных.

- Объясните российскому человеку - почему столько пафоса вокруг "Карнеги-Холл"?

- "Карнеги-Холл" - это не только самый престижный зал, это просто лучший зал в мире. После того, как я в нем отработал сольный концерт, где я пел и оперную классику, и русский романс, и англо-американскую эстрадную классику, и свои вещи, - после этого я понял, как здорово там все звучит. Там фактически нет мест, на которых зритель плохо слышит.

- Откуда вы знаете, чего там зритель слышит?

- А я проверял. Включаешь микрофон в пустом зале и проверяешь голос.

- И вы ходили кругами по всему залу?

- А я всегда так делаю, во всех залах. Есть провальные по звуку зоны в Большом зале Консерватории, в Зале Чайковского, в Большом зале Филармонии в Питере, я уж не говорю о "России". А в "Карнеги-Холл" при очень небольшой мощности аппаратуры слышно было изумительно. Плюс - там повышенное духовное состояние. Поэтому удовольствие, которое ты получаешь от работы, состоит из нескольких пластов.

- А финансовое удовольствие вы получили?

- Я об этом предпочитаю не говорить. Вообще в "Карнеги-Холл" еще никто никогда не зарабатывал - ну разве что очень редко. Это скорее дело престижа, а не прибыли. Там сверхдорогая аренда, сверхдорогое обслуживание. Поэтому уйти в ноль - это уже счастье.

- Вам удалось?

- Отвечу изящно - мы не ушли в ноль. Могу сказать только, что по части финансов мы в полном порядке. И именно потому, что этот концерт сделали всего два человека: я и мой приятель Леша Храповицкий. Бывший наш соотечественник, интеллигентнейший, умнейший, хитрющий парень, мой близкий товарищ. Мы как-то выпивали с ним и решили: давай снимем "Карнеги-Холл". Давай! Поехали наутро и сняли. У меня целый месяц в преддверии этого концерта не было ни секунды вздохнуть. Но такое выступление, конечно, бывает раз в жизни. Ничего подобного я никогда еще не испытывал - честно.

ПОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

- Слышала я тут недавно, как Вячеслав Добрынин вспоминал молодость,первые концерты, на которые приходил юный Саша Градский и слушал, открыв рот, чуть ли не со слезой в глазах. Было?

- Во-первых, я был не юный - я уже лет шесть играл в разных группах. Сначала в польской группе "Тараканы" - они меня выпускали как солиста. Помню, как в актовом зале МГУ я пел без микрофона и какая-то девушка кричала мне: "Берегите голос! Не надо так надрываться, товарищ!" В то время организовалась группа "Грифы", и в кафе "Синяя птица" я впервые увидел Добрынина. Я совершенно не умаляю его успеха как певца и автора веселых песен, но если я в тот раз и улыбался, то совсем по другому поводу. О котором промолчу.

- А вообще кого-то из наших вы слушали или слушаете, "открыв рот"?

- Нет, конечно. Разве что от ужаса.

- А что-нибудь может вызвать слезы в ваших глазах?

- Есть стандартная ситуация, при которой слезы у меня на глазах появляются в течение уже очень многих лет. Тот момент в "Судьбе человека", где Бондарчук говорит мальчику: "Ты знаешь, кто я такой? Я твой отец". И когда мальчик кричит: "Папка, папка, я знал, что ты меня найдешь", - все, я не могу. Я даже сейчас вспоминаю этот эпизод, и мне не по себе, и у меня немножко дрожит голос. (Правда, дрожит.)

- Почему вы часто носите затемненные очки?

- Иногда даже не затемненные, а совсем темные. Сначала в этом было подражание - мне очень нравился актер Збигнев Цыбульский, а он был в темных очках. Вдвобавок у меня с семи лет сильная близорукость. И потом, есть одна интересная вещь - когда ты смотришь отсюда, изнутри, то изображение ненамного темнее, оно почти такое же. То есть ты-то видишь все, а твои глаза не видны. Мне, наверное, всегда хотелось отгородиться от других людей.

- Вам приписывают фразу: "В нашей стране никто не умеет петь, кроме меня и Кобзона".

- Я имел в виду исполнителей современной музыки. Хотя и классических певцов у нас сейчас почти нет. Я еще хлеще сказал: "Кроме меня здесь вообще никто петь не умеет. Разве что Кобзон".

- А вы следите за теми именами, которые появляются сейчас?

- Да. Мне достаточно десяти-пятнадцати секунд, чтобы выключить телевизор или радио.

- Но есть все же некие общепризнанные авторитеты. Та же Агузарова...

- Кем признанные? Сейчас все поголовно разбираются в современной музыке, все вешают ярлыки - великая рок-группа, великая певица... Но когда данный субъект выезжает за границу нашего музыкального Зимбабве на какой-то детский конкурс, и его там прикладывают мордой об стол, то наши СМИ не находят ничего более умного, как сказать: "Опять нас засудили".

- У вас существуют какие-то отношения с Пугачевой?

- Ну, раньше у нас были отношения, и довольно-таки милые. Потом их не было. А сейчас мы начали здороваться и улыбаться. Но я хочу объяснить: я никогда не обсуждаю конкретных имен. Я могу сказать: никто петь не умеет. Пусть кто-то решит, что я просто забыл его фамилию назвать. Хотя почти каждый и сам прекрасно знает, что петь он не умеет. И все равно развешивает павлиний хвост, или журналисты его в задницу надувают. Он, как воздушный шар, летает до тех пор, пока завязочку не потеряет где-нибудь на границе Чехословакии. Или снимает роскошный зал в Нью-Йорке, собирается пять тыщ эмигрантов - он ставит им фоно-грамму, они плюются, клянутся никогда больше не приходить и все равно приходят, потому что у них ностальгия.

ЗА СВЯЗЬ БЕЗ ДРАКИ

- Вы - человек довольно резкий в суждениях. Скажите, вас когда-нибудь били?

- Глупости какие-то. Это вам кажется, что человек с независимой позицией обязательно должен вызывать такое раздражение, что ему сразу хочется вмазать. Конечно, могут появиться люди, которые дадут кому-то немножко денег и скажут: "Видишь человека в очках? Дай-ка ему по шее!" Хотя мне кажется, что люди, которым это поручат, захотят от этого отказаться.

- Из каких соображений?

- Я надеюсь, что я вызываю уважение.

- А как вы воспринимаете резкие наезды в свой собственный адрес?

- Практически мне никто никогда не хамил.

- Не верю.

- Очень редко. Но я не буду примеры приводить. Если я начну их приводить, то те, кто хамил, поймут, что они меня задели. А самая большая победа, которую можно одержать над такими людьми, - это их не замечать. Когда-то давно, в бане, я сказал об этом Никите Михалкову. Видимо, ему очень понравилась эта идея. Никита из-за чего-то поссорился с режиссером Владимиром Меньшовым. И с тех пор он просто даже не слышит имени Меньшова. Ему говорят - Меньшов. А он - а кто это? Ему - ну как же! Ты что не знаешь - "Москва слезам не верит"?! А он - не знаю, кто это? Как, вы говорите, его фамилия?

ПОЧЕМ ОПЕРА ДЛЯ НАРОДА?

- Была в свое время такая группа "Сокол", она стояла у истоков. Но про них все забыли. Вы появились позже, но почему-то именно вас называют отцом русского рока...

- Я появился позже месяца на три. И я бы не хотел, чтобы меня так называли. Это опять же клише. Но уж если и называют, то потому, видимо, что я один из первых сформировал концепцию русского рока как таковую. А именно - я решил не перепевать западные образцы, а написать в каждом из жанров рок-музыки что-то на русском языке. И написал "Размышления шута". И принципиальное отличие моего рок-н-ролла от того, что потом стали делать Макаревич и "Високосное лето", в том, что я предпочитал хорошую поэзию. А если и писал свои стихи, то они обязательно должны были быть приличными.

- Стало быть, тексты Макаревича вам не нравятся?

- Макаревич писал именно тексты. Первые его опыты больше походили на детскую забаву. Потом он выкристаллизовал свой стиль, улучшил и музыку, и стихи, затем вообще стал идолом целого поколения. Но начиналось все это с провала. Помню заседание в Московском рок-клубе, когда туда принимали "Машину времени". Их обругали все музыканты. Был только один человек, который встал и сказал: "Они вам всем еще пистон в задницу вставят. Попомните мои слова". Догадайтесь, кто это был?

- Уже догадалась - Градский. Но почему я спрашиваю вас про "Сокол" - вы остались, а они нет. Вы уже тогда занимались сознательной раскруткой себя?

- Мы даже не знали этого слова. Мы просто играли, и в зависимости от того, насколько хорошо мы это делали, у нас либо была аудитория, либо ее не было. Нам никто не помогал, СМИ нас не замечали. У нас была очень честная и чистая работа. Я и по сей день рекламой не занимаюсь.

- Откуда сейчас у вас такое неприятие рекламы - ни клипов, ничего... Вам она противна как таковая?

- Не стану юродствовать и врать - мол, я принципиально против. Как тут один изображает из себя восточного мудреца, а на самом деле прокалывается налево и направо. Конечно, реклама не помешала бы. Но вот конкретный пример. У меня был концерт в Зале Чайковского. О нем несколько раз объявили по радио. Плакатов в Москве было два: один на левом углу Зала Чайковского, другой - на правом. Но был продан весь зал, я был счастлив видеть столько людей. А если б я повесил растяжки по всему городу - это был бы минус из моего гонорара. Больше народу зал бы все равно не вместил.

- Но можно было бы дать не один концерт, а пять.

- В свое время я давал по 4-5 концертов в день по два с половиной часа в трехоктавном диапазоне. Это очень тяжело физиологически. Ни один певец в мире не делает концертов с такой вокальной нагрузкой. Ни о-дин в ми-ре - беру на себя смелость это сказать. И у меня просто не стоит на такое количество концертов. Я готовлюсь для одного вечера, я месяц не пью до концерта, не курю давным-давно.

- Стало быть, правда то, что концертов вы даете мало, но очень задорого?

- Нет, я не стою дороже, чем любой средний говнюк. И вот почему: у людей все равно нет денег.

- Вы не замечаете противоречия в своих словах? Сначала вы говорите - реклама не помешала бы. А потом - что она вам не нужна в принципе.

- Она мне не нужна потому, что невыгодно деньги на это тратить. Нет смысла создавать вокруг своего имени мыльный пузырь, если люди и так приходят. Поверьте, тут нет никакого снобизма. К тому же еще и какая-то часть легенды соблюдается - что Градскому по фигу. Меня это устраивает. Но если ко мне когда-нибудь в зал придут всего два человека, я спою сольный концерт. А потом просто перестану работать. Я могу зарабатывать другими способами.

- Вы в свое время пели в Большом театре в опере Римского-Корсакова "Золотой Петушок". И пели, если не ошибаюсь, недели две.

- Два раза, если точнее. Партию Звездочета. Репетировал почти пять месяцев.

- А потом вы умудрились рассориться со всей труппой...

- Нет, это глупости. Эту оперу ставил бесконечно мною любимый Евгений Федорович Светланов. Большой театр, должен сказать, - это довольно специфичное заведение. Там очень не любят пришельцев со стороны. А в спектакле "Золотой Петушок" из шести главных партий четыре или пять исполнялись людьми приглашенными. Помните анекдот о курочке, которая не хотела нести яички за сорок копеек?

- Не помню.

- Одна курица несла яйца по тридцать копеек, а другая - по сорок. Однажды та, что по сорок, спрашивает: что ж ты так плохо несешься? А вторая отвечает: буду я еще из-за десяти копеек жопу рвать. Словом, труднейшую и в общем-то невыигрышную для вокалиста оперу вставлять себе в репертуар никто из солистов Большого театра не захотел. Там пахать надо было. Светланов сделал прекрасный спектакль, минут 25 нам аплодировала публика. Это все зафиксировано, у меня есть пленка. Если б не Леня Ярмольник, который обаял билетерш и снял меня любительской камерой, памяти не осталось бы.

- Так что же случилось потом?

- Спектакль сразу пригласили на гастроли в Японию. И тут уже солисты Большого театра сказали: "Как это так?! Театр едет в Японию. Мы должны петь в первом составе". И стали потихонечку вытеснять нас. Начались интриги против Евгения Федоровича, и я сказал ему: "Давайте я не буду усложнять вам жизнь. Не буду больше петь. Я считаю, что спортивный подвиг мы с вами совершили, а участвовать в склоке не хочу".

- Ну вот! А это приписывалось вашему скверному характеру.

- Знаете, все, что бы я ни делал, приписывается моему скверному характеру. Меня это устраивает - чем больше приставалы уверены, что у меня скверный характер, тем меньше они ко мне будут приставать.

МАШИНА ТОГО ВРЕМЕНИ

- Теперь история с "Романсом о влюбленных". Случай особый: никому не известный студент приглашается писать музыку к фильму. По-моему, тогда ваш скверный характер сослужил вам неплохую службу.

- Там тоже было все не так однозначно. Андрон держал меня за юное дарование. А у меня уже был достаточный гонор. Ситуация такая: известный композитор, который должен был писать музыку к фильму, по каким-то причинам отказался. Мой друг Аркадий Петров посоветовал Андрону меня. Они ворвались в студию, когда я записывал одну из своих вещей, довольно сложную. Я сказал, чтобы немедленно шли бы они подальше, пока стулом не получили. Влезать в студию, когда идет запись, - это верх наглости. Они испуганно стали наблюдать за мной из аппаратной. Я пою, резко реагирую на свои ошибки, матерюсь. И, насколько я понял со слов Петрова, Андрон смотрел восхищенно и кричал: "Как он поет! Какой он эмоциональный! Нет, я должен его снимать в главной роли. Какие у него выразительные голубые глаза!" (Он заливается хохотом, и мне кажется, что рушатся стены.) Вообще-то у меня зеленые. Потом я повернулся в профиль, и Андрон сказал: "Эх, этот длинный нос мне не утвердят. Пусть просто песни пишет". Так мы познакомились, и надо сказать, что Кончаловский здорово умеет заводить людей на то, чтоб на него работали.

Я сел и стал придумывать песни. Со мной подписали договор на 600 рублей. А я учился на третьем курсе Гнесинки и за вечер на танцах 20 рублей зарабатывал. И 85 получал в месяц, работая грузчиком. А тут мне дают 600. Я в страшном кайфе звоню всем подряд, напиваюсь пива, и вечером ко мне приходит мой приятель Саша Костин, который работал на "Мосфильме". Мы садимся, у нас две бутылки коньяку, и он говорит: "Саня, тебя хотят наколоть. Ты, Саня, написал песни, сейчас их какому-нибудь козлу отдадут, он их аранжирует - это и будет музыка к фильму. И этот чудак получит 4000 или 5000 рублей. А ты будешь автором песен и получишь 600".

Я говорю - чегой-то? Выпиваю еще стакан, звоню Андрону и спрашиваю - так и так, это правда? Он отвечает - ну, понимаешь, ты не член Союза композиторов, тебя не утвердят. Я говорю - или я буду автором музыки к фильму и получу четыре штуки, или я забираю свои песни - и пошел ты со своим фильмом. И положил трубку. Охреневший Андрон трое суток бегал по каким-то директорам, бил кулаком по столу, орал: "Я ничего не знаю, он придурок, но мне его вещи нужны". Через три дня со мной подписали правильный договор. В 23 года я стал самым молодым композитором, который написал музыку к фильму.

- И на вас свалилась золотая гора...

- Да, я купил машину и получил свободу как только сел за руль.

- А мне тут рассказали, что в молодости вы фарцевали аппаратурой. Это правда?

- Нет, конечно. Хотя мы занимались продажей и покупкой аппаратуры, но так делали все группы. Фарцовка - это когда ты покупаешь и перепродаешь, чтобы нажиться. А мы покупали комплект аппаратуры на всю группу, потом зарабатывали деньги, продавали то, что у нас было, и покупали другую, уже получше. И я не знаю ни одного музыканта, который ни разу в жизни не продал бы гитару, усилитель и так далее.

- А есть гитара, к которой вы привязаны и которую никогда не продадите?

- Все гитары, которые у меня есть сейчас, я никогда не продам. Их шесть. Это все очень специфичные инструменты. У меня даже есть гитара, на которой я играл в 66-м. Я жалею только, что когда-то очень давно продал замечательную акустическую гитару "Хофнер". Мне казалось, что я куплю себе лучше. Вот ее мне жалко.

ТРИ ЖЕНЫ, ТРИ СВЕТЛЫХ ПОВЕСТИ

- Ваш нашумевший союз с Анастасией Вертинской был официальным?

- Да, но я о нем ничего не буду говорить. У меня сейчас не просто другая семья, у меня просто сейчас семья. А то, что было тогда, семьей я не считаю. Хотя это довольно красивая история, благо и мужчина, и женщина в ней - люди довольно известные. Насколько я знаю, Насте не нравится вспоминать об этом периоде, а теперь и мне не нравится.

- Не влезая в ваши отношения, хочу спросить только о вас: чем рок-н-ролльный голо-дранец...

- Мог такую светскую даму поразить? Талантом, де-ушка. (Стены опять рушатся от его смеха.) Больше ничем. Красотой меня Бог достаточно обидел. А вообще, это надо у нее спрашивать.

- А что, по-вашему, в вас может нравиться женщинам?

- Не знаю. Они мне ничего не говорят об этом. И я этот вопрос не поднимаю. Но! Катя! Я имею результат - и этим все сказано. И меня не интересуют способы его добывания.

- Результат - это ваша нынешняя семья?

- Да, нынешняя семья и то, что, как мне кажется, на меня реагируют женщины.

Со словами "это становится невозможным" он уходит за коньячком. Где-то в глубине дома кричит жене: "Оля, что во мне нравится женщинам?" Возвращается с бутылкой и с удивлением на лице: "Она сказала - все!"

- Сколько у вас было жен?

- Три. Первый раз я был женат на очень хорошей девушке, ровно полторы недели.

- Говорят, у вас настолько бурный темперамент, что ваши вещи неоднократно выкидывали за дверь. Чуть ли не концертный рояль дамы на лестницу выставляли.

- Меня невозможно выставить из дома - я всегда жил в своем. А представить себе, что моя 90-летняя бабушка выставила на лестницу мой рояль, весьма затруднительно.

- Ваша жена Оля занимается только домашним хозяйством?

- Оля блестяще окончила экономический факультет МГУ. Но впоследствии вынуждена была посвятить себя воспитанию детей и почти не работала по профессии. Хотя все время порывается. Пару раз устраивалась на работу и, насколько я знаю, здорово себя проявляла.

- А вы этому препятствовали...

- Нет, но за ней, к несчастью, тянется шлейф моей фамилии. Те, кто хотел бы сделать мне что-то неприятное, иногда пытаются отыграться на ней. А она очень мягкий человек. Сначала я терпел, потом видел, что ее начинают через колено перегибать, и принимал решение, что этот заработок не до такой степени нужен нашей семье, чтобы Оля испытывала какие-то унижения. Но она не оставляет мысли о работе - дети уже стали повзрослее, может, у нее еще все впереди.

- Как вы ухаживали за Олей?

- Я пришел на спектакль в Щукинское училище, в котором играла ее сестра. А сестра была знакома с моим другом. Друг меня позвал: "Пойдем, - говорит, - на спектакль в Щукинское, там много красивых девушек. Может, и ты себе кого-то откопаешь". У меня было полно знакомых красивых девушек, но он сказал, что Щукинское - это цветник, и я пошел. И почти сразу же через несколько мест от себя увидел совершенно изумительной красоты восемнадцатилетнюю девушку. И проглядел на нее все глаза. Потом наступил перерыв, мы познакомились, а после спектакля поехали всей компанией ко мне выпивать. Мы с Олей стали общаться, и постепенно получилось так, что все остальные девушки, которые у меня в то время были, отошли на второй план. Потом - на третий план, потом - на пятый. А потом мы с ней стали проводить практически каждый день и каждый вечер, наутро ей не хотелось ехать в университет. Летом мы поехали отдыхать на юг, и вдруг случайно оказалось, что у нас будет ребенок. И вроде незадолго перед этим я развелся, и вроде у меня не было совершенно никакого желания жениться снова. Но я подумал: как же так, отказываться от своего ребенка от девушки, которую я люблю, и идти на какие-то аборты! И потом - она ведь просто прелесть. Какой-то голос внутри, конечно, говорил - надо подождать, разобраться, куда ты полез сразу после развода. Но я решил - какого черта! Что я буду ходить, выбирать, когда тут все совершенно ясно. И как-то утречком мы встали, я говорю: паспорт возьми и поехали. Едем на машине, она спрашивает - а куда ты меня везешь-то? Я говорю: "Как куда? Мы теперь женимся с тобой. Ты что - возражаешь?" Она отвечает - нет, вообще-то. Мы зашли в загс и подали заявление.

- А вы не допускали, что она может сказать "нет"?

- Я почему-то думал, что она скажет "да". Иначе я бы не стал делать ничего подобного. Я решил, что такое чудо нужно быстро хватать, пока кто-нибудь другой не перехватил.

- Свадьба пышная была?

- Нет, у меня до этого уже были две пышные свадьбы, и мне хватило по уши. Тихонько посидели с друзьями - без белых платьев, без фаты. К тому же свадьба была 6 ноября, а 30 марта уже родился наш сын. Хотя условия для жизни у нас были плохие и квартира никудышная...

МАТ И ДИТЯ

- Хочу еще спросить о той сцене с вашей дочкой Машей, коей я стала свидетелем, - я имею в виду обилие выражений при детях.

- Да, это есть. И они у меня не ругаются из-за этого абсолютно.

- Откуда вы знаете - может, они только при вас не ругаются?

- Я просто знаю, что они не ругаются, не пьют и не курят. Хотя им разрешено абсолютно все. Я всегда им говорю: "Смотрите, как папа ругается, пусть для вас это будет одним из самых дурных примеров. И если у вас есть протест против ваших родителей, выразите его тем, что не будете делать, как ваш отец". Тут, опять же, важнее всего результат.

- Вы когда-нибудь боролись с лишним весом?

- Я все время с этим борюсь. Постоянно на диету сажусь. Кать, посмотри на меня - мне пятьдесят лет уже скоро. А выгляжу? А если еще похудею, то вообще будут давать 38. Если возьму...

- Как сказался нынешний кризис на строительстве вашей дачи с сумасшедшим бюджетом?

- Раньше у меня дачи вообще не было. А то, что есть сейчас, я называю "на Градских развалинах". Я начал шесть лет назад строить дом за городом. И решил его сделать по высшему классу. Вследствие этого, думаю, дом я дострою лет через семь-восемь.

- По высшему классу - это сколько?

- Дело не в деньгах. Он стоит ненамного дороже, чем любой дом среднего "нового русского". Просто я решил его делать так, как я это понимаю.

Ремонт в этой квартире я тоже делал сам. Пять лет. Не в смысле, что я потолок штукатурил - я придумал все сам. От лепнины до того, как расположены двери. Так же я строю дом. Когда у меня деньги есть, рабочие приходят. Деньги кончаются - рабочие уходят. Все вокруг давно построились, живут, делают шашлыки, а я все в цементе по уши. Но соседи уже водят туда экскурсии - смотри, мол, Градский сошел с ума.

- Что ж там такое? Золотые унитазы?

- Не-ет, этого там нет. Просто очень красивый дом. Самое интересное, что еще лет 20 назад я нарисовал его своей жене. И сказал - смотри, у нас будет такой дом. Там даже спален всего четыре - для нас с Олей, для родителей Оли, для сына и для дочери. Правда, они большого размера. Очень не люблю замкнутых пространств.

ЕСТЬ ТОЛЬКО "МИ" МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ

- Я вспоминаю концерт в честь 25-летия "Машины времени". На сцене друзья, все поют, в центре Макаревич, на подпевках где-то сбоку вписывается г-н Градский и моментально перекрывает все собрание. Слышен только один голос - ваш.

- Это потому, что я один и пою. Все остальные...

- Скажите мне, зачем это было нужно? И так ясно, что у Макаревича голос слабее. Все ж таки это был его праздник...

- Так ему, наоборот, нравится. И потом - что я мог сделать?

- А потише нельзя было?

- А я не умею петь иначе, чем я умею. Поют - это так. Все остальное - это не поют. И потом в этом концерте у меня ведь было выступление. Никого не вырезали, только меня. Я знал, что это произойдет, вот и спел свою партию. Никакого соревнования не было. Андрей любит, когда я пою его вещи, и прекрасно знает, что он не певец.

Входит дочь. "Слыш, Маш, за что меня можно женщине любить?" - "За доброту." - "Что-ооо?"

- Вы всегда считались экспериментатором в музыке. И часто говорили, что вас повторял тот же Макаревич...

- Они все запаздывали на 8-10 лет, но они все равно не делали того, что делаю я. Они просто иногда брали за основу мою стилистику. То, что "Браво" делало в 86-м, я делал в начале 80-го года. То, что делал Гребенщиков в 75-м, я играл в 69-70-м.

- Сейчас вас тоже кто-то повторяет?

- Сейчас ситуация смешней. Я настолько уровень свой повысил, что меня невозможно повторить даже технически. Поэтому меня оставили в покое, и никто не пытается соревноваться со мной в том, что я придумал. Каждый уже нагреб свою ниву и стрижет ее.

- Для среднего человека тот уровень, о котором вы говорите, непонятен. Ему кажется, что вы не меняетесь. Хотя даже такой зубр, как Кобзон, и тот сделал реверанс нынешней моде - ремиксы и тэпе.

- Значит, я больший зубр. Я не делаю реверансов. Я сам создаю моду. А музыканты слушают и дерут потихоньку. Что до ремиксов Кобзона - из этого больше делается помпы, я эту пластинку не считаю интересной. Он просто - прикололся и все. Он в другом супер.

- А у вас когда-нибудь возникала угроза потери голоса?

- Такое случается, когда я, например, простужаюсь и хрипну. Каждый раз ты боишься - а вдруг голос не восстановится. Трясешься, пока все не проходит. Это типичное состояние для любого певца. Я буквально сегодня общался с одним своим другом, у которого как раз такое случилось: пропал голос. А он был блестящий вокалист, настоящий, большой певец. Как он мне сказал - хотя я это и сам понимаю, - это состояние равносильно стремлению к самоубийству.

- Вы представляли себя в такой ситуации?

- С ужасом, конечно, представлял. Но не хотелось бы. Я тут же начинаю думать, чем я смогу заниматься: писать музыку, писать книги, наверное. Или, может, занялся бы какими-то организационными делами. Но должен сказать, что это очень-очень страшные мысли. Я попытался поставить себя на место своего друга, и мне стало очень не по себе.

- Знаете, что сказал мне один монстр шоу-бизнеса, слушая ваши переливы: великолепный голос, прекрасный, но вот только никому не нужен. У вас есть комплекс недооцененности?

- Неоцененности. Да, есть. А насчет того, что никому не нужен, - никому из них не нужен. Это правда. И поэтому иногда червячок самолюбия все-таки дает о себе знать. Думаю, что если я и не великий музыкант и не великий певец, то только потому, что мне слабо быть выше всего этого.

В книжках пишут, что истинно великому человеку наплевать, что о нем думают, он общается напрямую с Богом. И ужасно то, что я действительно общаюсь напрямую с Богом. Тут два варианта: либо все это вранье про великих и в глубине их тоже точит этот червь, либо я недостаточно большой талант, чтобы жить и думать так, как они. Я борюсь с этим комплексом, как с весом. Как с плохими чертами в моем характере. И вообще пытаюсь говорить себе, что это неважно.

- Если он существует, значит, не очень получается. Вам предлагали запечатлеться на площади Звезд. Вы отказались. Почему?

- На этой площади много достойнейших имен, находиться рядом с ними очень почетно. Но на этой же площади еще больше имен, оказаться рядом с которыми мне невозможно.

- Вы вообще стремитесь остаться в памяти народной? Не боитесь остаться непризнанным гением?

- Да, мне не безразлично - будут меня помнить или нет. Отсюда чувство ответственности за то, что я делаю. Я абсолютно уверен, что если я не останусь в памяти людей как что-то большое и незаменимое, то по крайней мере останусь как человек, который мог петь в трехоктавном диапазоне. И у которого были такие элементы вокального мастерства, что никто их не сможет так повторить. Это зафиксировано на пленках.

- Это как запись в книге рекордов Гиннесса. Этого же мало.

- Да - ты плюнул на восемнадцать метров дальше всех. И в музыке это немало. Никто не слышал, как играет Паганини. Но любому музыканту понятно: для того чтобы сыграть в этом темпе, надо быть великим мастером. Тем более что сейчас можно записать исполнителя качественно, и через 50 лет не будет проблем услышать, как Градский поет верхнее "ми".

- Вам кажется, что потомки заинтересуются этим "ми"?

Катя ПРЯННИК, "МК" специально для "Интербизнеса"

Предыдущая публикация 1999 года                         Следующая публикация 1999 года

Просто реклама и хотя музыка здесь не причем скачать бесплатно CD online

Пожалуй, если к протестующему тогда против застоя применимо понятие «панк», то Градский был именно таким «панком» уже задолго до того, как это понятие стало всеобщим явлением. Он был своеобразным Джимом Морисоном или Миком Джагером на нашей сцене... Подробнее




Яндекс.Метрика