Великий и ужасный

Александр ГРАДСКИЙ:
"Я стою не дороже чем любой средний говнюк"

Газета "МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ"

22 - 29 октября 1998г.

Градский может послать подальше кого угодно. Он Кончаловского послал. И тебя пошлет, увидишь, обязательно пошлет. Градский - чудовище. Его именем детей пугают.

Градский может послать подальше кого угодно. Он Кончаловского послал. И тебя пошлет, увидишь, обязательно пошлет. Градский - чудовище. Его именем детей пугают. Но голос - да. Тут не отнимешь. И опыт, конечно. И авторитет огромный. И талант. Никуда его не засунешь. Приблизительно так напутствовали меня те, кто хоть что-то слышал о Градском. А кто о нем, спрашивается, не слышал? Александр Борисович встречает меня на пороге звонким, ядреным матом. Гулким эхом он гуляет по просторам его красивой квартиры. Это не мне. Это заканчиваются деловые переговоры. Онемевшие слушатели заворожено внимают. А я пока листаю рок-энциклопедию. Читаю: "А.Г. написал балет по мотивам "Маугли". Во! Поняла, кого он напоминает, - он напоминает мудрого удава Каа, великого и ужасного. "Слу-ушайте, бандерлоги!"
Входит дочь Маша. Берет с папиного стола книжку о князе Юсупове.
Маша: "Это тот самый, который бисексуал?"
Папа: "Нет, дочка, его просто вые...ли в жопу, а он назвал это красивым словом "бисексуал". На самом деде - обычный пидарас".
Сосед слева (смущенно): "Рядом дети, а мы тут так ругаемся..."
Папа: "Маша, ну-ка научи дяденьку ругаться..."
Я уже чувствую себя бандерлогом.
Я почти в параличе. Я не знаю, с чего начать.
Батюшки! Вспомнила. Вот оно:
"Каа, они называли тебя желтым земляным червяком!"


- Вам приписывают фразу: "В нашей стране никто не умеет петь, кроме меня и Кобзона".

- Я имел в виду исполнителей современной музыки. Хотя и классических певцов у нас сейчас почти нет. Я еще хлеще сказал: "Кроме меня здесь вообще никто петь не умеет. Разве что Кобзон".

- Как вы думаете, Кобзон мог бы сказать: "Здесь никто не умеет петь, кроме меня и Градского"?

- Нет, он такие вещи не говорит, насколько я знаю. Но тут вот какой момент - что значит "умеет петь"?

- И что же это значит?

- Уметь петь вообще - это значит владеть и голосом и мастерством. Следующий этап - это каков диапазон голоса и какого уровня мастерство, достаточно ли оно разнообразно. А уметь петь в моем понятии - это наличие целого комплекса профессиональных качеств, который есть у меня и есть у него. Больше его нет ни у одного эстрадного певца.

- Слышала я недавно, как Вячеслав Добрынин вспоминал молодость, первые концерты, на которые приходил юный Саша Градский и слушал открыв рот и чуть ли не со слезой в глазах. Было?

- С Добрыниным мы познакомились при очень смешных обстоятельствах. Во-первых, я был не юный - я уже лет шесть играл в разных группах. Сначала в польской группе "Тараканы". Они меня выпускали как солиста. Помню, как в актовом зале МГУ я пел без микрофона и какая-то девушка кричала мне: "Берегите голос! Не надо так надрываться, товарищ!" Словом, я был младше по возрасту, но работал уже давно, а Слава только-только делал первые шаги.

В то время организовалась группа "Грифы", и в кафе "Синяя птица" я впервые увидел Добрынина. Тогда, в 68-м году, у него уже были, очевидно, какие-то деньги, он очень любил "Битлз" и очень хотел играть. А у группы "Грифы" не было денег. Слава купил гитару себе, купил, кажется, гитару одному из участников ансамбля, и его взяли в группу. Я совершенно не умаляю его успеха как певца и автора веселых песен. Но если я в тот раз и улыбался, то совсем по другому поводу. О котором промолчу, Я несколько раз в компаниях напоминал ему ту историю, и он краснел, но посмеивался.

- А вообще кого-то из наших вы слушали или слушаете "открыв рот"?

- Нет, конечно. Разве что от ужаса.

- А что-нибудь может вызвать слезы в ваших глазах?

- Есть стандартная ситуация, при которой слезы у меня на глазах появляются в течение уже очень многих лет. Тот момент в "Судьбе человека", где Бондарчук говорит мальчику: "Ты знаешь, кто я такой? Я твой отец". И когда мальчик кричит: "Папка, папка, я знал, что ты меня найдешь", - все, я не могу. Я даже сейчас вспоминаю этот эпизод, и мне не по себе, и у меня немножко дрожит голос. (Правда дрожит. - К.П.)

- Это связано с чем-то личным?

- Нет, просто эта сцена сделана так, что она каким-то образом попадает в меня всегда и при любых обстоятельствах.

- А вы следите за теми именами, которые появляются сейчас?

- Да. Мне достаточно десяти - пятнадцати секунд, чтобы выключить телевизор или радио.

- Но есть все же некие общепризнанные авторитеты. Та же Агузарова…

- Кем признанные? Сейчас все поголовно разбираются в современной музыке, все вешают ярлыки - "великая рок-группа", "великая певица". Но когда данный субъект выезжает за границу нашего музыкального Зимбабве на какой-то детский конкурс и его там прикладывают мордой о стол, то наши СМИ не находят ничего более умного, как сказать: "Опять нас засудили". Хотя для меня как для профессионала совершенно ясно, что данная певица или певец вообще ничего не могут на сцене делать. То есть совсем ничего.

- У вас существуют какие-то отношения с Пугачевой?

- Ну, раньше у нас были отношения, и довольно-таки милые. Сейчас их нет. Мы почти не здороваемся. Но я хочу объяснить: я никогда не обсуждаю конкретных имен. Я могу сказать - никто петь не умеет. Пусть кто-то решит, что я просто забыл его фамилию назвать. Хотя почти каждый и сам прекрасно знает, что петь он не умеет. И все равно раздувается, как воздушный шар, и летает до тех пор, пока завязочку не потеряет где-нибудь на границе Польши.

- Была в свое время такая группа "Сокол", она стояла у истоков. Но про них все забыли. Вы появились позже, но почему-то именно вас называют отцом русского рока...

- Я появился позже месяца на три. И я бы не хотел, чтобы меня так называли. Это опять же клише. Но уж если называют, то потому, видимо, что я одним из первых сформировал концепцию русского рока как таковую. Я решил не перепевать западные образцы, а написать в каждом из жанров рок-музыки что-то на русском языке. И написал "Размышления шута". Принципиальное отличие моего рок-н-ролла от того, что потом стали делать Макаревич и "Високосное лето", в том, что я предпочитал хорошую поэзию. И если и писал свои стихи, то они обязательно должны были быть приличными.

- Стало быть, тексты Макаревича вам не нравятся?

- Макаревич писал именно тексты. Первые его опыты больше походили на детскую забаву. Потом он выкристаллизовал свой стиль, улучшил и музыку и стихи, затем вообще стал идолом целого поколения. Но начиналось все это с провала. Помню заседание в Московском рок-клубе, когда туда принимали "Машину времени". Их обругали все музыканты. Был только один человек, который встал и сказал: "Они вам всем еще пистон в задницу вставят. Попомните мои слова", Догадайтесь, кто это был... (Интонация не оставляет сомнений, что заступником был именно он. - К.П.)

- Уже догадалась. Но почему я спрашиваю вас про "Сокол" - вы остались, они нет. Вы уже тогда занимались сознательной раскруткой себя?

- Мы даже не знали этого слова. Я и по сей день рекламой не занимаюсь. Мы просто играли, и в зависимости от того, насколько хорошо мы это делали, у нас либо была аудитория, либо ее не было. Нам никто не помогал, СМИ нас не замечали. У нас была очень честная и чистая работа.

- Откуда такое неприятие рекламы? Вам она противна как таковая?

- Не стану юродствовать и врать: мол, я принципиально против. Как тут один изображает из себя восточного мудреца, а на самом деле прокалывается налево и направо. Конечно, реклама не помешала бы. Но вот конкретный пример. У меня недавно был концерт в зале Чайковского. О нем несколько раз объявили "Интермедиа" и "Радио-1". Плакатов в городе Москве было два - один на левом углу зала Чайковского, другой на правом. Был продан весь зал, я был счастлив видеть столько людей. А если б я повесил растяжки по всему городу, все это был бы минус из моего гонорара. Больше народу зал все равно бы не вместил.

- Но можно было бы дать не один концерт, а пять.

- В свое время я давал по 4-5 концертов в день по два с половиной часа в трехоктавном диапазоне. Это очень тяжело физиологически. Ни один певец в мире не делает концертов с такой вокальной нагрузкой. Ни один в мире - беру на себя смелость это сказать. И у меня просто не стоит на такое количество концертов. Я готовлюсь для одного вечера, я месяц не пью до концерта.

- Стало быть, правда то, что концертов вы даете мало, но очень задорого?

- Нет, я не стою дороже, чем любой средний говнюк. И вот почему - у людей все равно нету денег. Когда кто-то говорит: дайте мне такую-то сумму, - он может просить, но ему просто ее никто не дает.

- Вы не замечаете противоречия в своих словах? Сначала вы говорите "реклама не помешала бы". А потом - что она вам не нужна в принципе.

- Она мне не нужна потому, что не выгодно деньги на это тратить. Нет смысла создавать вокруг своего имени мыльный пузырь, если люди и так приходят. Тут нет никакого снобизма. Я буду скоро делать концерт в Карнеги-холл, вот там я буду вкладывать деньги в рекламу, потому что иначе я не соберу этот зал. И никто не соберет.

К тому же еще и какая-то часть легенды соблюдается - что Градскому по фигу. Меня это устраивает. Но если ко мне когда-нибудь в зал придут всего два человека, я спою сольный концерт. А потом просто перестану работать. Я могу зарабатывать другими способами.

- Вы в свое время пели в Большом театре в опере Римского-Корса-кова "Золотой петушок". И пели, если не ошибаюсь, недели две.

- Два раза, если точнее. Репетировал почти пять месяцев.

- А потом вы умудрились рассориться со всей труппой...

- Нет, это глупости. Эту оперу ставил бесконечно мною любимый Евгений Федорович Светланов. А Большой театр, должен сказать, это довольно специфичное заведение. Там очень не любят пришельцев со стороны. Тем более в партии Звездочета. В спектакле "Золотой петушок" из шести главных партий четыре или пять исполнялись людьми приглашенными. Труднейшую и в общем-то невыигрышную для вокалиста оперу вставлять себе в репертуар за те же деньги никто из солистов Большого театра не захотел. Taм пахать надо было. Светланов сделал прекрасный спектакль, минут 25 нам аплодировала публика. Это все зафиксировано, у меня есть пленка. Если б не Леня Ярмольник, который обаял билетерш и снял меня любительской камерой, этого бы не осталось.

- Так что же случилось потом?

- Спектакль сразу пригласили на гастроли в Японию. И тут уже солисты Большого театра сказали: "Как это так?! Театр едет в Японию? Мы должны петь в первом составе". И стали потихонечку вытеснять нас. Начались интриги против Евгения Федоровича, и я сказал ему: "Давайте я не буду усложнять вам жизнь. Я не буду больше петь. Я считаю, что спортивный подвиг мы с вами сделали, а участвовать в склоке не хочу".

- Ну вот! А это приписывалось вашему скверному характеру.

- Знаете, все, что бы я ни делал, приписывается моему скверному характеру. Меня это устраивает: чем больше приставалы уверены, что у меня скверный характер, тем меньше они ко мне будут приставать.

- Теперь история с "Романсом о влюбленных". Случай особый -никому не известный студент приглашается писать музыку к фильму. По-моему, тогда ваш скверный характер сослужил вам неплохую службу.

- Там тоже было все не так однозначно. Андрон держал меня за юное дарование. А у меня уже был достаточный гонор. Ситуация такая: известный композитор, который должен был писать музыку к фильму, по каким-то причинам отказался. Мой друг Аркадий Петров посоветовал Андрону меня. Они ворвались в студию, когда я записывал одну из своих вещей, довольно сложную. Я сказал, чтобы они немедленно шли отсюда, пока стулом не получили. Влезать в студию, когда идет запись, - это верх наглости. Они испуганно стали наблюдать за мной из аппаратной. Я пою, резко реагирую на свои ошибки, матерюсь. И, насколько я понял со слов Петрова, Андрон смотрел восхищенно и кричал: "Как он поет! Какой он эмоциональный! Нет, я должен его снимать в главной роли. Какие у него выразительные голубые глаза!". (Он заливается хохотом, и мне кажется, что рушатся стены. - К.П.) Вообще-то у меня зеленые. Потом я повернулся в профиль, и Андрон сказал: "Эх, этот длинный нос мне не утвердят. Пусть просто песни пишет". Так мы познакомились, и надо сказать, что Кончаловский здорово умеет заводить людей. Я сел и стал придумывать песни. Со мной подписали договор на 600 рублей. А я учился на третьем курсе Гнесинки и за вечер на танцах 20 рублей зарабатывал. И 85 получал в месяц, работая грузчиком. А тут мне дают 600. Я в страшном кайфе звоню всем подряд, напиваюсь пива, и вечером ко мне приходит мой приятель Саша Костин, который работал на "Мосфильме". Мы садимся, у нас две бутылки коньяку, и он говорит: "Саня, тебя хотят наколоть. Ты, Саня, написал песни, сейчас их какому-нибудь козлу отдадут, он их аранжирует, это и будет музыка к фильму. И этот чудак получит 4000 или 5000 рублей. А ты будешь автором песен и получишь 600". Я говорю: "Чегой-то?". Выпиваю еще стакан, звоню Андрону и говорю: "Так и так, это правда?". Он отвечает: "Ну, понимаешь, ты не член Союза композиторов, тебя не утвердят". Я говорю: "Или я буду автором музыки к фильму и получу четыре штуки, или я забираю свои песни, и пошел ты со своим фильмом". И положил трубку. Охреневший Андрон трое суток бегал по каким-то директорам, бил кулаком по столу, орал: "Я .ничего не знаю, он придурок, но мне его вещи нужны". Через три дня со мной подписали правильный договор. В 23 года я стал самым молодым композитором, который написал музыку к фильму.

- Теперь - история вашего нашумевшего союза с Анастасией Вертинской. Это был официальный брак?

- Да, официальный, но я о нем ничего не буду говорить. У меня сейчас не просто другая семья, у меня просто сейчас семья. А то, что было тогда, семьей я не считаю. Хотя это довольно красивая история, благо, и мужчина, и женщина - люди довольно известные. Насколько я знаю, Насте не нравится вспоминать об этом периоде, и теперь и мне не нравится.

- Не влезая в ваши отношения, хочу спросить только о вас - чем рок-н-ролльный голодранец...

- Мог такую светскую даму поразить? Талантом, деушка. (Стены опять вибрируют. - К.П.) Больше ничем. Красотой меня Бог достаточно обидел. А вообще это надо у нее спрашивать.

- А что, по-вашему, в вас может нравиться женщинам?

- Не знаю. Они мне ничего не говорят об этом. И я этот вопрос не поднимаю. Но! Я, Катя, имею результат, и этим все сказано. И меня не интересуют способы его добывания.

- Результат - это ваша нынешняя семья?

- Да, нынешняя семья и то, как, мне кажется, на меня реагируют женщины.

Со словами "Это становится невозможным" он уходит за. коньячком. Где-то в глубине дома кричит жене: "Оля, что во мне нравится женщинам?". Возвращается с бутылкой и с удивлением на лице: "Она сказала - все!".

- Хочу еще спросить о той сцене с вашей дочкой Машей, коей я стала свидетелем. Говорят, вы и раньше грешили этим. Я имею в виду обилие выражений при детях.

- Да, это есть. И они у меня не ругаются из-за этого абсолютно.

- Откуда вы знаете, может, они только при вас не ругаются?

- Я просто знаю, что они не ругаются, не пьют и не курят. Хотя им разрешено абсолютно все. Я всегда им говорю: "Смотрите, как папа ругается, пусть для вас это будет одним из самых дурных примеров. И если у вас есть протест против ваших родителей, выразите его тем, что не будете делать, как ваш отец". Тут опять же важнее всего результат.

- Сколько у вас было жен?

- Три. Первый раз я был женат на очень хорошей девушке, ровно полторы недели.

- Говорят, у вас настолько крутой нрав, что ваши вещи неоднократно выкидывали за дверь. Чуть ли не концертный рояль на лестницу выставляли.

- Меня невозможно выставить из дома. Я всегда жил в своем доме. А представить себе, что моя 90-летняя бабушка выставила на лестницу мой рояль, весьма затруднительно.

- Вы когда-нибудь боролись с излишним весом?

- Я все время с этим борюсь. Постоянно на диету сажусь. Кать, посмотри на меня - мне сорок девять лет уже скоро. А выгляжу? А если еще похудею, то вообще будут давать 38... Если возьму...

- Как сказался нынешний кризис на строительстве вашей дачи с сумасшедшим бюджетом?

- Раньше у меня дачи вообще не было. А то, что есть сейчас, я называю "на Градских развалинах". Я начал шесть лет назад строить дом за городом. И решил его сделать по высшему классу. Вследствие этого, думаю, дом я дострою лет через семь-восемь.

- По высшему классу - это сколько?

- Дело не в деньгах. Он стоит ненамного дороже, чем любой дом среднего нового русского. Просто я решил его делать так, как я это понимаю. Ремонт в этой квартире я тоже делал сам, придумал все - от лепнины до того, как расположены двери. Так же я строю дом. Когда у меня деньги есть, рабочие приходят. Деньги кончаются - рабочие уходят. Все вокруг давно построились, живут, делают шашлыки, а я все в цементе по уши. Но соседи уже водят туда экскурсии - смотри, мол, Градский сошел с ума.

- Что ж там такое? Золотые унитазы?

- Не-ет, этого там нет. Просто очень красивый дом. Самое интересное, что еще лет 20 назад я нарисовал его своей жене. И сказал - смотри, у нас будет такой дом. Там даже спален всего четыре - для нас с Олей, для родителей Оли, для сына и для дочери. Правда, они большого размера. Очень не люблю замкнутых пространств.

- Я вспоминаю концерт в честь 25-летия "Машины времени". На сцене друзья, все поют, в центре Макаревич, на подпевках где-то сбоку вписывается г-н Градский и моментально перекрывает все собрание. Слышен только один голос - ваш.

- Это потому, что я один и пою. Все остальные...

- Скажите мне, зачем это было нужно? И так ясно, что у Макаревича голос слабее. Все ж таки это был его праздник...

- Так ему, наоборот, нравится. И потом - что я мог сделать?

- А потише нельзя было?

- А я не умею петь иначе, чем я умею. Поют - это так. Все остальное - это не поют. И потом, в этом концерте у меня ведь было выступление. Никого не вырезали, только меня. Я знал, что это будет, вот и спел свою партию. Никакого соревнования не было. Андрей любит, когда я пою его вещи, и прекрасно знает, что он не певец.

Входит дочь. "Слышь, Маш, за что меня можно женщине любить?" - "За доброту". - "Что-о-о-о-о?"

- Вы часто говорили, что в музыке вас многие повторяли - тот же Макаревич. Сейчас вас тоже кто-то повторяет?

- Они все запаздывали на 6-10 лет, но все равно не делали того, что делаю я. Они просто иногда брали за основу мою стилистику. То, что "Браво" делало в 86-м, я делал в начале 80-го года. То, что делал Гребенщиков в 75-м, я играл в 69-70-м. Сейчас ситуация смешней. Я настолько уровень свой повысил, что меня невозможно повторить даже технически. Поэтому меня оставили в покое, и никто не пытается соревноваться со мной в том, что я придумал. Каждый уже нагреб свою ниву и стрижет ее.

- Для среднего человека тот уровень, о котором вы говорите, непонятен. Ему кажется, что вы не меняетесь. Хотя даже такой зубр, как Кобзон, и тот сделал реверанс нынешней моде - ремиксы и тэ пэ.

- Значит, я больший зубр. Я не делаю реверансов. Я сам создаю моду. А музыканты слушают и дерут потихоньку. Что до ремиксов Кобзона - из этого больше делается помпы, я эту пластинку не считаю интересной. Он просто прикололся, и все. Он в другом супер.

- Допускаю, но, как сказал мне один монстр шоу-бизнеса, слушая ваши переливы, - великолепный голос, но вот только никому не нужен. У вас есть комплекс недооцененности?

- Неоцененности. Да, есть. А насчет того, что никому не нужен, - никому из них не нужен. Это правда. И поэтому иногда червячок самолюбия все-таки дает о себе знать. Думаю, что если я и не великий музыкант и не великий певец, то только потому, что мне слабо быть выше всего этого. В книжках пишут, что истинно великому человеку наплевать, что о нем думают, - он общается напрямую с Богом. И ужасно то, что я действительно общаюсь напрямую с Богом. Тут два варианта - либо все это вранье про великих. И в глубине их тоже точит этот червь. Либо я недостаточно большой талант, чтобы жить и думать так, как они. Я борюсь с этим комплексом, как с весом. Как с плохими чертами в моем характере. И вообще пытаюсь говорить себе, что это неважно.

- Если он существует, значит, не очень получается. Вам предлагали запечатлеться на Площади Звезд. Вы отказались. Почему?

- На этой Площади много достойнейших имен - находиться рядом с ними очень почетно. Но на этой же Площади еще больше имен, оказаться рядом с которыми мне невозможно.

- Вы не боитесь остаться непризнанным гением?

- Да. Мне небезразлично, будут меня помнить или нет. Отсюда чувство ответственности за то, что я делаю. Я абсолютно уверен, что если я не останусь в памяти людей как что-то большое и незаменимое, то по крайней мере останусь как человек, который мог петь в трехоктавном диапазоне. И у которого были такие элементы вокального мастерства, что никто их не сможет так повторить. Это зафиксировано на пленках.

- Это как запись в Книге рекордов Гиннесса.

- Да, ты плюнул на восемнадцать метров дальше всех. И в музыке это немало. Никто не слышал, как играет Паганини. Но любому музыканту понятно: для того чтобы сыграть в этом темпе, надо быть великим мастером. Тем более что сейчас можно записать исполнителя качественно, и через 50 лет не будет проблем услышать, как Градский поет верхнее "ми".

- Вам кажется, что потомки заинтересуются этим "ми"?

- А они всегда этим интересуются. Будут интересоваться.

- А такое понятие, как "человек-легенда", для вас существует?

- Я не понимаю, что это такое, честно скажу. Вообще не понимаю.

Он прикрывает веки. Улыбается хищно-сладко. Точно Каа, который сыт по горло.

Про себя я развиваю тему. Сказка Киплинга в рамках родимого шоу-бизнеса. Легко угадывается Багира. Шер-Хан тоже налицо. Есть волчья стая во главе с Акелой, который промахнулся. И веселое обезьянье племя бандерлогов.

Непонятно только: кому в этой истории досталась роль Маугли?

Катя ПРЯННИК

Предыдущая публикация 1998 года                         Следующая публикация 1998 года

Просто реклама и хотя музыка здесь не причем скачать бесплатно CD online

Царя-батюшку всегда можно обмануть и подставить, а при демократии одна власть оказывает давление на другую, пресса на исполнительную, исполнительная на законодательную, законодательная на на судебную, то есть работает система сдержек. В этом жестком сцеплении рождается такой жесткий закон, который почти невозможно обойти. Но то, что сегодня у нас считается демократией, на самом деле не демократия, а автократия.... Подробнее




Яндекс.Метрика