Александр Градский
"Музыка сродни хорошей науке"

Сергей НОСОВ
Фото Сергея ШАРУБЫ

"Музыкальная газета" №43, 1998 год

Из архива Андрея Задворнова


Музыка сродни хорошей науке - Александр Градский

— Александр Борисович! Вы ветеран не только русского рока, но и карате. Лет 10 назад в "Собеседнике" с вашим интервью было ваше фото в кимоно, в боевой позиции.

— Было, было, было...

— В таком случае ваш дан и любимый удар?

— Маягири, конечно... Я не ветеран карате, просто давно начал заниматься в одной из первых в Москве подпольных секций. Сажать за это в то время еще не начали. Тогда я сдал на коричневый пояс — последний перед черным. Но все было весьма условно, сейчас я понимаю, что не было никакого коричневого. Дай Бог, чтобы синий, а то и того светлее. Не дан. Это "кю–экю" называлось.

— Это пригодилось в жизни?

— Нет... Я стараюсь избегать любых силовых действий и в жизни почти не дрался.

— И в детстве?

— Насколько помню, за всю жизнь три раза ударил человека. И всегда в таком случае не помню, что делал. Впадал в бешенство и был счастлив, когда меня оттаскивали.

— Где вы сейчас больше выступаете?

— Я работаю в Японии уже несколько лет. Если я работаю на Западе, то чаще всего это случайные выезды, совместные, парные проекты с какими–то серьезными музыкантами. Работал с Лайзой Минелли, Азнавуром, Дайаной Уорвик, довольно известной певицей. Но... Все равно я там оказался поздно. Для того, чтобы на меня ставить, даже если у меня хороший вокал, нужно быть 20–22–летним. Я туда приезжаю уже, простите за такую терминологию, как мастер. Считается, что у мастера все в порядке, поэтому ему контракты предлагать не надо. Контракты на запись поступали. Предложения интересные, но мне интересней работать в России, это дело я никогда не брошу!

— Какие изменения в вашей жизни произошли за последние годы?

— Изменения огромны, обо всем не скажешь. Но основное — то, что я окончательно поссорился с электронными средствами массовой информации. Они считают, что лучше обо мне ничего не говорить. То есть они меня как бы показывают, в основном эксплуатируя. Такая игра, когда не СМИ работают на исполнителя, а исполнитель работает на СМИ. Обычно СМИ создают образ исполнителя, раскручивают и насаждают его, а потом пользуются от него обраткой. Его популярностью, известностью, его лицом, если хотите. А со мной происходит другая история. Я раскручиваюсь, создаюсь практически всю свою жизнь без ТВ. И оно меня показывает только так: "А вот что вы думаете по этому поводу? А что вы скажите?" То есть музыки моей не дают. В основном они меня используют, и довольно однобоко. Это мне не очень нравится, а в последнее время приобрело просто панический характер. Телевидение потеряло остатки лица. Непонятно, кого эта организация представляет. Какую музыку, какой народ. Чему она хочет даже не научить — учить не должно... Но если посмотреть ТВ, непонятно, есть здесь вообще культура или только этот балаган неучей и невежд.

Выходит, культура — случайно урванный балет, какая–то симфоническая музыка, какая–то картина и все. Судя по ТВ, культуры нет у нашего народа. Она как–то присутствует, живет, развивается сема. А соцзаказ на примитив, к несчастью, есть и выполняется усердно.

— Критика называет вас патриархом, дедушкой отечественного рок–н–ролла. А как бы вы себя назвали?

— Я себя никак бы не окрестил. У меня есть имя и фамилия. Назвал бы себя точно так же, как родители. А критике надо же деньги как–то зарабатывать. Посему одни выдумали "папу". Другие смотрят, что по возрасту папой должен быть Макаревич. Значит, я — дедушка и так далее. Прадедушка, кстати, у нас вакантен, поэтому мы автоматически перейдем в разряд прадедов, я думаю. А потом — пращуров. А дедушкой будет Макаревич, папой, скажем, Бутусов, а внученькой — Профессор Лебединский или еще какой–нибудь идиот.

— У Макаревича есть песня, посвященная вам, со словами: "Он нас петь учил... был нам отец родной, а мы ему — дитя"...

— О том, что помогал в свое время МАШИНЕ ВРЕМЕНИ, как бы знают. Но есть, например, такая группа БРАВО, которую я и Сережа такой Бондаренко, руководитель Московской областной филармонии, пробили в профессионалы и дали первый тур по Советскому Союзу. И они стали как бы профи, получили ставки. А потом оказалось, что это сделала Пугачева. Я помалкиваю, мне не интересно.

— Правда ли, что вам принадлежит авторство неологизма "совок" и как вам его победное шествие?

— Я считаю просто, что был еще одним идиотом, который придумал какие–то три или четыре слова, что совершенно вроде не из русского языка. То же "журналюга"... Просто с какого–то момента я стал фиксировать эти экспромты. Потому что, честно говоря, устал от того, что я что–то придумываю, а потом выясняется, что это, оказывается, кто–то ввел. Доказать авторство слова "совок" я не могу — авторского свидетельства нет, но знаю, что это придумал я. И, кстати, не в таком контексте, в каком сейчас это у всех навязло в зубах. Придумано было, как уменьшительно–ласкательное. Как объяснение безысходности и бессмысленности борьбы, попытка, как сказать, пригласить к разведению рук. Мол, что поделаешь, ребята, все мы такие. Потом у настоящих идиотов это стало словом оскорбительным. А ведь таким не было.

История происхождения весьма забавная. После концерта мы в расстроенных чувствах сели выпивать в песочнице. Домой нас не пускали ни моя бабушка, ни мама Юры Шахназарова. Сели. Выпить было не из чего. Из горла — некрасиво. А кто–то забыл формочки. Вот мы их и употребили. Один накатывал из виноградинки, другой вздрагивал из домика, третий... По–моему, там была груша. Ну а мне достался деревянный совок. Вот такой формы! Удобное узкое горлышко, из него красиво вливалось. На нем было начертано: "Совок. Ц. 23 коп.". Я сказал: "Вот... Мы как совки употребляем". Потом была песенка с таким словом. А потом я забыл его, совсем. Через 10 лет кто–то стал употреблять. Мне было смешно... Так что никакого тут вклада в великий и могучий нет. Есть скорее порча, которую я принес (смеется).

— Вы не собираетесь, как многие музыканты, заняться бизнесом?

— Нет. Активно нет. Я продаю только свой собственный труд. Продаю его всю жизнь. В капиталистическом обществе я живу с 14 лет. Вокруг меня рыночные отношения. Я всегда находился в них с моими нанимателями, организаторами моих концертов, с людьми, что выпускали мои диски. Сейчас уже сам стал выпускать. В этом–то и была прелесть общества, в котором мы жили. Чем больше ты стоил, тем более капиталистические отношения ты мог избрать с властью, с руководством. Чем больше доход ты приносил... Помню, как в Киеве мы снимали концерты. Я отказался убрать песню о Высоцком. Прибежали директор филармонии, еще кто–то. Плакали, страшно орали, умоляли снять песню. Потому что теряли огромные сборы. Там было три 10–тысячных дворца продано. Нужно было это все снимать. И никто не снял. Я не снял песню, они не сняли концерты.

Поэтому, в принципе, крутиться можно было. Вообще до сих пор удивляюсь, как мне удалось сохраниться, не потерять лицо. Это в то время было довольно непросто. Но все–таки, если есть трехоктавный диапазон, это легче, чем иметь идеи, выраженные в самодеятельной форме.

Чем руководствуюсь, выбирая стихи, поэтов? Прежде всего тем, что они мне нравились в свое время. Как поэзия. Подходили к тому, что я захотел в данный момент выразить. Это часто бывает случайно. Открываешь сборник и... Например, песню "В полях под снегом и дождем" я написал в студии, на записи совершенно другой вещи. Я пришел писать "Подругу угольщика". Было это в декабре 1971 года. Я записывал эту песню и в перерыве листал книжку. Наткнулся на тот стих и промычал про себя. Спустя 20 минут, после окончания записи "Подруги угольщика", записал эту песню. Сам, один. Родилась в студии. Все бывает случайно.

В последнее время я не беру чужих стихов, песни пишу только на свои. Потому что я научился писать стихи. В 1980–м, 1981–м, считаю, этого делать не умел. Поэтому удобней было брать классическую поэзию.

— На смену социальной поэзии 60–70–80–х годов пришла романтика...

— Может быть, когда–нибудь состарюсь и впаду в детство, как положено. Все пожилые люди сентиментальны и поют о цветочках. Тоже буду о них петь... Сейчас, пока мускулы работают, могу быть зловредным. Однако романтизм не совсем то, что вы имели в виду. В "Утопии А5" никакого романтизма нет. Сплошная социальная струя. Стихи английских утопистов.

— Какие группы ваши любимые?

— Вы имеете в виду в нашей рок–эстраде? Я разочарован. Назвать не могу никого. Было время, когда я хотел помочь этим людям, как–то поставить с собой рядом и себя с ними. Была надежда, что они будут заниматься собой, развивать себя как певцы, композиторы, музыканты. Как явление это с самого начала было оригинальным, честным, духовным. Но как было социальным явлением, так и осталось. Музыки из этого не получилось. Поэтому все журналисты с удовольствием описывают, используют его как соцявление, так сказать, наш специфический рок (смеется). Но это никакой не рок. Я придумал термин, еде один — фиксирую: "Советская народная гитарно–электрическая музыка" (улыбается).

— Как бы вы сами определили жанр, в котором работаете?

— Я никак бы не хотел определять. Считаю, что просто музыка, в которой в зависимости от задачи, что я ставлю перед собой, я могу использовать то, что умею. Если нужен большой голос, я использую. Если не нужно, не показываю его. Нужна, скажем, чисто итальянская фиоритура — я делаю ее. Если необходима текстовая, смысловатая идея, стараюсь использовать бардовские традиции. Нужна гитарная музыка или гитарный аккомпанемент — вспоминаю то, что знаю об испанских традициях игры на гитаре и в то же самое время игры на семиструнной русской романсовой гитаре. То есть все зависит от того, насколько ты грамотен. Если пишу музыку в кино или для пластинки, например "Сама жизнь" Элюара, то там использованы приемы и стилистика французского шансона. Поскольку стихи французские. Автор — очень лиричен, перевод еще более интересного поэта, у нас, к сожалению, его не знают. Макс Вайсмахер.

Если я делал пластинку на стихи Рубцова (это русский поэт абсолютно, до мозга костей), значит, обязательно должна быть какая–то архаика. Старорусская ладовая основа. То есть это то, что называется профессиональной работой. Музыкой.

У нас, к несчастью, только на уровне подсознания люди разбираются, где работа профессиональная, а где просто удачно спетый хит. Чистое подсознание. Вы чувствуете, что здесь была большая работа, а для чего и почему она была, не всегда ясно.

— Что радует вас и что огорчает? — извините за социально–бытовой уровень.

— Я довольно–таки усталый человек, меня уже ничто не вдохновляет. Кроме случайно пришедшей на ум идеи. Не огорчает ничто потому, что привык практически ко всему. Я имею в виду именно огорчения. Была бы дикая трагедия, если бы что–то случилось с моей семьей, близкими или, может быть, какая–то тяжелая перипетия с Отечеством. Трагедия. Огорчен — это мелкая проблема. А на этом уровне мне на все давно наплевать. Честно.

Предыдущая публикация 1998 года                         Следующая публикация 1998 года

Просто реклама и хотя музыка здесь не причем скачать бесплатно CD online

За Градским, в отличие от того же Шевчука или Макаревича, не идет слава политического певца. Его посты не разносит сумасшедшими тиражами либеральный «Фейсбук», его нравоучения не заполняют блоги фрондирующей радиостанции. Может быть, потому что в них не употребляются слова «президент» и всем известные фамилии? Ну и пусть — как в том старом анекдоте про советского диссидента, раздававшего на Красной площади чистые листки: «И так же все понятно».... Подробнее




Яндекс.Метрика