Александр Градский о якутском хомусе, горловом пении и удалось ли спеть «двумя голосами»

С маэстро беседовал Владимир Сенюшкин, Фото: РИА Новости

"nvk-online.ru" 09.11.2016 11:15

3-го ноября свой День рождения отметил Александр Градский – феноменальный певец, обладатель уникального голоса, композитор, поэт, мультиинструменталист, безусловный профессионал и авторитет в музыке. В этот день на НВК «Саха» вышла в эфир программа «Арена Событий», в которой ведущий общался с маэстро по скайпу. Вашему вниманию предлагается развёрнутая версия этого интервью.

— Александр Борисович, я не смогу обойтись без этого вопроса. Почему, всё-таки, Вы не участвуете в проекте «Голос» пятого сезона? Было много разных «сплетен в виде версий», инсинуаций на сей счёт. А мне бы хотелось, чтобы люди узнали об этом от Вас.

— Ну, я это говорил уже и даже писал в Сети. Другие варианты саморазвития есть: у меня театр в этом сезоне уже год работает. И театр – это место, где я могу делать то, что я хочу, и то, как я хочу, а не как положено в телевизионном проекте или на телевизионном канале. Это чисто моё желание и моё решение. Как мне нравится – так я и делаю. Я не должен учитывать в театре никаких иных обстоятельств. И поэтому – и в прошлом, четвёртом сезоне не было желания поучаствовать, потому что театр открылся 4-го сентября 2015 года, а съёмка телепроекта начиналась обычно в конце августа. И до двадцать какого-то там августа прошлого года я совершенно был уверен, что никакой работы в четвёртом сезоне у меня не будет. Не было договорённости об этом, и всех это, в общем-то, устраивало.

Но дело в том, что мы находимся в очень приятельских отношениях с Константином Львовичем Эрнстом. И вдруг он позвонил мне – я в Крыму был в то время, и обратные билеты у меня были куплены на третье сентября – и говорит: «Борисыч, давай!» Ну, я не мог ему сказать «нет», потому что мы много лет знакомы и дружим, и я понимал, что у него сложилась ситуация, при которой я ему понадобился. Вот, собственно говоря, как я оказался в четвёртом сезоне «Голоса», где не должен был быть.

А в пятом – это само собой разумеющееся. Я сказал, что у меня тут очень много работы – творческой, документальной, самой разной – я просто не могу разорваться. Вот это главное. О других причинах я говорить не стану, потому что они творческие и никого не касаются, кроме меня самого, редактуры и т.д.

— Хорошо. Театр «Градский Холл» открылся чуть больше года назад. Всё ли Вас устраивает в том, что и как там сделано? Акустика, свет, механика, зал…

— Устраивает не всё. Иначе бы я тогда просто лежал на диване и получал удовольствие. Нет. Но многое из того, что я придумал, там реализовано, скажем так. А придумано было очень сильно, с большим размахом, и размах этот практически удовлетворён Правительством Москвы – они очень здорово к этому всему отнеслись.

Но вот аппетит – у меня он точно приходит во время еды – аппетит, получается, растёт. И надо когда-то остановиться. Вот сейчас мы последние какие-то свои технологические изыски в жизнь воплотим и, наверно, на какое-то время остановимся. Именно с технологиями. А что касается творческой составляющей, она очень во многом зависит от того, насколько те технологии позволяют её реализовать. Посему на пару лет вперёд у нас уже набраны всевозможные идеи – самые что ни на есть неожиданные.

Люди, которые собрались у меня в театре – и музыканты, и вокалисты – это лучшие 10 – 12 певцов в стране на сегодняшний день.

— Но, простите, Александр Борисович, они же все отобраны из проекта.

— А это очень удобно оказалось. Когда театр подоспел и был готов к открытию, мне не нужно было объявлять конкурс для набора исполнителей. Я их выбрал для себя за 4 года, причём из очень большого количества ребят, которые приходили соревноваться. Я же ещё имел возможность с ними поработать и чуть-чуть что-то для себя подправить. В результате они сейчас работают в театре. Более того, какие-то ещё ребята, которые были мной отсеяны на проекте, они тоже где-то недалеко.

— Кстати говоря, вот это небольшое количество артистов – потому что больше не надо?

— Ну, во-первых, больше не надо. У меня не продюсерский центр. Во-вторых, это должны быть только лучшие.

— Сейчас в театре идёт программа «Осенний Марафон». Она, словно паззл, складывается из нескольких разножанровых концертов, среди которых есть и проект «Песни Высоцкого», в котором участвуют все артисты театра. Как справляются исполнители с песнями Владимира Семёновича, с репертуаром такого масштаба?

— Высоцкий для меня – это явление очень высокого смысла. Я не могу его разделять – Поэт, Музыкант, Композитор, Артист. Но у меня всегда была мысль, что не очень много внимания уделялось и им самим – в силу понятных обстоятельств – и окружающими удивительной музыкальности его песен. Вот удивительной! А те аранжировки, оркестровки, которые ему делали – это всегда было очень неудачно. Просто неудачно во всех смыслах – и гармоническом, и музыкальном. Он испытывал, как мне кажется, проблемы с этим. И у меня всегда было желание, лежавшее в творческом загашнике, вытащить на белый свет его невероятную музыкальную одарённость. Но получалось как: ну что ж, я буду сам петь Высоцкого? Один Автор будет петь другого – наверно, это не очень здорово. А тут вдруг оказалось, что ребята, в принципе, могут попытаться это сделать.

— А им это интересно?

— Ну, мне кажется, да. Вот буквально только что прошёл «Большой РетроГрадский концерт» — первая часть англо-американская, вторая русская, – оказавшийся, ну, просто лучшим и по приёму зрителей, и по качеству, и по тому, как оркестр играл. Лучший в смысле неожиданный. Это полностью придуманный концерт от начала до конца – и поэтому он неожиданен. Так вот, этот концерт начинался с того, что ребята не понимали, почему, например, Миша Озеров должен петь под Вадима Козина или постараться спеть, как пели в сороковые – пятидесятые годы. А потом они, как мне кажется, завелись сами и прямо аж кайфовали, когда играли в эту игру.

Здесь игра посерьёзнее, потому что очень уж близко Высоцкий от сегодняшнего времени, и он нужен, и его до сих пор слушают и будут слушать, и дать другую версию его произведений – это интересная задача. Мы сделали оркестровки – у меня очень хорошие помощники в этом отношении, просто фантастические. И дальше я напел своё понимание, скажем так, свою версию на эти черновые фонограммы, и отдал ребятам это посмотреть. В результате получился довольно интересный симбиоз – это не копия с Высоцкого, это не копия с меня, это, скорее, их собственный взгляд на то, как это понимает Градский – раз, и то, как, естественно, Автор это сделал.

— Но ведь тут очень важны возраст и багаж, чтобы понимать эти вещи.

— Абсолютно! Это единственное, как ни странно, сомнение, которое до сих пор есть. Но они берут темпераментом и, скажем так, ревностным и чистым отношением. И ещё там будет очень много неожиданных поворотов. Очень. Даже в песнях, которые хорошо известны.

— Ваш концерт «Песни под гитару» – это только такая день-рожденческая история?

— Да, конечно. Вот из-за чего я стал делать большие развёрнутые концерты? Из-за того, что мне хотелось самому себе и публике доказывать, что можно и после 66-ти петь классику в полном объёме, с полным диапазоном и владеть различными способами звукоизвлечения. У меня были такие концерты всегда – опера, камерная музыка, итальянские вещи. Они шли по три – три с половиной часа и в конце, когда я уже пел под гитару, кто-то «помирал», а кто-то убегал, потому что на метро опаздывал. И если начинался концерт в семь, то заканчивался около двенадцати. А люди, которые хотели послушать гитарные вещи, вынуждены были просидеть три с лишним часа и только потом их услышать, чтоб посмотреть на часы и бежать к метро. Поэтому я решил сделать такой концерт: набрать туда репертуар из совершенно разных старых гитарных версий. И сделал его. Это не более чем дань тому времени.

— Кстати, Александр Борисович, моё личное наблюдение – я ни разу не видел, что бы Вы распевались перед концертом.

— Ну, я и не распеваюсь.

— То есть, поздравляя Вас с Днём рождения, можно сказать, что форма Ваша трёхоктавная никуда не делась?

— У меня обыкновенный тенор, самый что ни на есть. То, что у меня есть какие-то верхние ноты странные, микстовые, и я могу себе позволить почти трёхоктавный диапазон даже сейчас – ну это же приёмчики, которые я могу использовать в своих собственных вещах. Вот в своих собственных песнях я это могу придумать и сделать. Но если ты работаешь в диапазоне обыкновенном, в котором написаны все произведения для тенора, это не более двух октав.

— А, например, Звездочёта бы Вы сейчас тоже спели?

— Конечно, спел бы. А что там?

— А там просто надо взять в конце ми-бемоль.

— Да, три ми-бемоля. Ну и что? Это я пел своим тембром, а не фальцетом. Но я пел тоже, ну, не так, как я пою, скажем, си-бемоль. Вот, скажем, си-бемоль ты поёшь одним голосом, а на несколько тонов выше ты поёшь немножко другим. И это просто технология владения своими связками, не более того. Вот ты можешь себе позволить более опёртый звук, а не тот, который написан у Римского-Корсакова. Нет, ну это всё ерунда. И всё равно там диапазон-то тоже около двух октав.

Я намеренно, когда меня всё время спрашивали, есть ли три октавы, – потому что все рассказывают, что у них двадцать три октавы – я просто в одной из своих песен – на стихи Элюара – просто эти три октавы показал. Причём подряд. Там была такая фраза – «игральных костей» (поёт), которая начинается от нижней ноты и через три октавы заканчивается. Вот это я просто специально показал, чтоб не приставали. Вот смотрите – они есть, причём, в одной фразе. Ну, есть, ну и что? Если это не обусловлено необходимостью какого-то музыкального решения – то зачем? Ну – вот вам, ребята. Я сделал, чтобы вы не сомневались, что они есть, но опять же, один раз сделал – и хватит. Дальше это просто было не нужно.

— Вы сейчас выступаете с оркестром русских народных инструментов имени Осипова?

— А как же! Это, вообще, любимейший, фантастический коллектив. И мы дружим. Более того, у нас впереди будут продуманные проекты. Я думаю сделать несколько вечеров, где все ребята будут петь русские романсы под этот оркестр. Это совершенно другое звучание! У нас блестящий состав эстрадно-симфонического оркестра, назовём его так, но есть какие-то произведения, особенно в русской романсовой классике, которые идеально исполняются в сопровождении русского народного коллектива. И Лена Минина, и Андрей Лефлер, и Миша Озеров, и Саша Воробьёва, и Валя Бирюкова, и Дина Гарипова очень здорово поют русские романсы. И всё это совместить – будет очень красиво!

— В продолжение разговора о народных инструментах – Вы замечательно вводили в свою оперу «Мастер и Маргарита» Дживана Гаспаряна с партией дудука.

— Да, это большая честь для меня, что он согласился это сделать. Чудесно.

— А не доводилось ли Вам использовать где-то якутский инструмент хомус?

— Нет, пока нет. Этот инструмент мне прекрасно известен, и горловое пение я сам пробовал в своё время делать, и двумя голосами петь. Были такие штуки у меня. Не удалось, конечно, сделать так, как положено. Но надо думать, куда это и зачем. Пока не было такого изыска. Потому, может быть, что я профессионал, и с профессиональной точки зрения – для этого нужно иметь какую-то идею, а у меня их столько, что ещё одна – замучаюсь я с этим делом.

— У Евгения Евтушенко есть важная для меня строчка: «Поэт как монета Петровская сделался редок». У Вас: «Век Поэтов мимолётен». На Ваш сегодняшний взгляд, Поэт – редкая нынче птица?

— (Помолчав) Да. Это так.

— Музыкантов больше?

— Вообще, у музыканта, у композитора, у певца есть одна хитрость: поэт действует, в основном, на сознание, а музыкант – сразу на подсознание. Поэтому модно – не модно, популярно – не популярно, но если музыкант хорошего настоящего уровня, то он не спрашивает разрешения у аудитории, можно ли ему достучаться до мозга или до сердца. Он просто работает, и слушатель ничего не может противопоставить. Он вынужден слушать и внимать, и даже любить, поскольку подсознание, скажем так, более действенно в общении между людьми, чем сознание. А сознание требует подготовки — человек должен разбираться в том, что такое русский язык, если ты поэт, пишущий на русском языке и пишешь для человека, который разбирается в русском языке.

Сегодня, мне кажется, время поэзии уходит и перестаёт иметь то значение, которое она имела 30 – 40 лет тому назад. Может быть, потому, что стремление зрителей того времени к Слову – хоть к какому-то Слову правды, к какому-то Слову оригинальности, если хотите, – было очень большим. И стихи не требуют аранжировки. Достаточно просто человека у микрофона, читающего в зале интересное произведение. Или просто книгу можно купить в магазине.

Музыка требует очень большой подготовки и работы, и создание музыкального продукта – это процесс невероятно сложный. Это не просто – человек сидит, у него в голове некий образ, и он его запечатлел на бумаге. Музыка требует огромного количества усилий, и это совершенно другой уровень доставки, что ли. Но зато и выигрыш очень большой: если ты смог это сделать, у тебя получается очень активная роль во влиянии на людей. Ну, просто слушатель ничего не может противопоставить обрушившемуся на него музыкальному потоку. Кроме барьера, если не нравится. Не нравится – бах, построил барьер и до свидания. Пускай эту музыку слушает кто-то другой.

— И вот, что получается. Нынешние музыканты, вооружившись этой Вашей идеей о сознании и подсознании, просто манкируют поэтической составляющей в своих песнях – мол, я и так достучусь до зрительской подкорки.

— В чём-то они правы. Просто, какой уровень подкорки. Если глубокий, то тогда нужны и стихи, и аранжировка, и всё это должно быть на высочайшем уровне. А если достаточно просто поверхностное, скажем так, воздействие, ну, тогда вот это – умпа-умпа-ум-па-па. И всё. Им этого достаточно – видимо, это успех какой-то приносит финансовый или нет – сложно сейчас сказать. Потому что не понятно, на самом деле, за что люди платят.

До конца не понятно. Во-первых, денег у людей, в принципе, и не только в нашей стране, но и во всём мире стало как-то так поменьше. Вот поменьше. И люди избирательны стали. Я знаю, что у меня есть очень много слушателей – публики, у которой просто нет возможности билет купить на концерт. Вот нету! Поэтому я ругаюсь всё время с организаторами моих выступлений – с одной стороны, я хочу сохранить какую-то свою финансовую независимость, значит, мне нужно зарабатывать, с другой стороны, я прекрасно понимаю, что задирать цену на билеты совершенно нельзя. Да, публика приходит, но я вижу, как людям трудно покупать дорогие билеты. Трудно. Я это замечаю. И как-то мне не по себе.

— Да, а ещё хочется с кем-то прийти на концерт, а это, по крайней мере, двойная цена.

— Средняя заработная плата работника ИТР, так назовём, она всего лишь в пять-шесть раз больше в месяц, чем нужно потратить на концерт, пойдя с дамой – со своей супругой и ещё взять сына, предположим. Это просто караул. Более того, надо купить пирожное, надо доехать на такси и вообще – туфли приобрести для этого вечера, кстати. То есть это всё превращается в какую-то головную боль для обычного моего зрителя. 85% моих зрителей таких средств просто не имеют.

— Ну, вот у мэтра День рождения. Вся Республика Саха (Якутия) поздравляет Вас, а я хочу попросить: может быть, Вы смогли бы сказать свои пожелания зрителям, молодым музыкантам, которые смотрят это наше интервью?

— А я сказал бы ребятам: кровь, пот и слёзы. Если не будет этих составляющих, ни черта у вас не выйдет, ребята. Ну, есть такой шанс, что не выйдет, даже если и будут кровь, пот и слёзы. Вот будете пахать-пахать, а ничего не получится. Но получиться может только тогда, когда вот это будет потрачено. В принципе, по-другому нельзя. А потом, знаешь, тут тоже не факт – что у кого получилось.

Проблемно жизнь устроена, как таковая. Вот сидишь – вроде бы тебе 67 лет исполниться должно, вроде бы очень много чего-то сделано, вроде бы ты ещё такой резвый – но то рука болит, то ещё чего-то, то спать хочется лишних 2 – 3 часа, не охота никуда ехать. Но надо себя заставлять. Помнишь, как в анекдоте: «Ой, я такой голодный, совсем не ем ничего – а надо себя заставлять!»

Надо заставлять себя «пахать», иначе никакая энергия не выделится и, вообще, тогда надо на другую работу идти. Потому что быть плохим или средним музыкантом – ну, совершенно нельзя. Надо быть только очень сильным музыкантом, очень хорошим, тогда ты можешь получить большую радость от своей деятельности. И в этом весь смысл.

Предыдущая публикация 2016 года                         Следующая публикация 2016 года

Просто реклама и хотя музыка здесь не причем скачать бесплатно CD online

Пожалуй, если к протестующему тогда против застоя применимо понятие «панк», то Градский был именно таким «панком» уже задолго до того, как это понятие стало всеобщим явлением. Он был своеобразным Джимом Морисоном или Миком Джагером на нашей сцене... Подробнее




Яндекс.Метрика